на главную карта сайта e-mail Издатель Ситников

Ирина Красногорская. Тайна лесного народа (рязанские курши)

В 2009 году исполнилась 1000 лет с тех пор, как Литва и литовцы были впервые упомянуты в письменных источниках. В связи с этим событием на телеканале «Культура» в программе «Сферы» прозвучал исторический очерк, в котором моё внимание привлекла информация, касающаяся Рязанского края. Говорилось, что на коронацию великого князя Литовского Ягайло, ставшего с 1386 года королём польским Владиславом II Ягелло, приезжал великий Рязанский князь. Имя князя в очерке не называлось. 
Великим же князем Рязанским в то время был известный и сейчас всем рязанцам Олег Иванович. И приезд его являлся не только дипломатической акцией, но и семейным долгом. Он был женат на сестре Ягайло, Евфросинии, дочери великого князя Литовского Ольгерда.
И значит, следующий за Олегом великий Рязанский князь Фёдор (сын Олега и Евфросинии) был внуком Ольгерда и племянником Ягайло. А правнук Олега, Василий, тоже великий Рязанский князь, женился на Анне, правнучке другого великого князя Литовского, Витовта, так что и в их потомках литовская кровь тоже присутствовала. И это в какой-то степени дало возможность их внуку, последнему великому князю Рязанскому Ивану просить у родственника, польского короля Сигизмунда (внука Ягайло), политического убежища, когда другой жестокосердный родственник, Московский великий князь Василий III, лишил Ивана власти. Нашёл Иван Рязанский прибежище в Литве в местечке Стоклишки.
Меня эти родственные связи между рязанскими и литовскими княжескими домами заинтересовали задолго до юбилейного литовского события.
Было время, когда я очень любила отдыхать в уютном литовском прибалтийском городе Клайпеде, где островерхие черепичные крыши подпирают ненастное небо; где много узких, мощенных булыжником улиц и маленьких увитых клематисом и розами домов; где нет заборов, где жители не уродуют вывешенным бельём балконов, а украшают их геранью и настурциями; где на круглой площади у базара великанша Неринга держит на могучих плечах парусники, где…
Можно найти ещё определения для милого моему сердцу городу. Это и морем пахнущий ветер, распахивающий вдруг окна, и аромат реликтовой травы качим на морском берегу, и... Но взялась я писать не для того, чтобы публично признаться в любви к городу, в который я теперь, увы, никак не могу собраться поехать, а чтобы рассказать о связи времён и народов. Да, народов, а не только княжеских домов.
Много лет назад я узнала, что в нашем Рязанском крае существуют названия, которые для меня всегда ассоциировались с Клайпедой, с Литвой. В глубине мещерских лесов, километрах в ста двадцати от Рязани, есть посёлок лесозаготовителей Курша и речка в тех краях – Курша, и жителей деревень там называют куршаками, куршами.
Куршаки, курши… Как известно, курши – одно из древнейших балтийских племён, предки литовцев и латышей. Впервые их упоминают в письменные источники в 876 году. Владели курши землями на Балтийском побережье, заливом и косой, которые сейчас называются Куршскими. У литовцев существует легенда, будто соорудила из песка косу великанша Неринга, создала для Куршских рыбаков богатую рыбой тихую бухту, засадила песок красноногими соснами – их сивые гривы, как и в Мещёре облаков касаются. Благодарные потомки назвали в честь Неринги город на Куршской косе, воздвигли ей памятник в литовском порту Клайпеде.
В благодатном краю жили древние курши. Восхищался им современник Гёте, выдающийся немецкий философ и языковед Вильгельм Гумбольдт, а великий немецкий писатель Томас Манн был так очарован Куршской косой, что поселился на ней. Восхищаются ею и наши современники: всё так же прекрасна она, как и во времена легендарной Неринги. Вот только куршей там давно нет…
В XV – XVII веках они слились с другими балтийскими племенами. Этот факт засвидетельствован в различных исторических книгах, в Большой советской энциклопедии. Но ошибаются авторитетные источники, утверждая «окончательно слились, исчезли», – курши до сих пор живут в глубине мещёрских лесов, в местности, очень напоминающей ту, что на Куршской косе.
Когда же, двадцать пять лет назад, я заинтересовалась ими, мне люди сведущие сказали, что говорят мещёрские курши (куршаки) между собой не по-русски и обычаи у них нерусские, и дома их отличаются от тех, какие строят в других мещёрских деревнях. Однако ничего не знают мещёрские курши о своём происхождении, да и учёным ничего не удалось о нём выяснить.
Принялась я искать сведения о мещёрских куршах в литературе, прежде всего краеведческой. Оказалось, что о куршах упоминает в нескольких рассказах писатель Александр Куприн. В молодости он гостил (в 1897–1899 годах) в Мещёре у своих родственников Натов и бывал то в одной, то в другой куршской деревне. Особенно его привлекали окрестности Большой Курши. Её описанием начинается рассказ «Мелюзга»:
«В полуторастах верстах от ближней железнодорожной станции, в стороне от всяких шоссейных и почтовых дорог, окруженная старинным сосновым Касимовским бором, затерялась деревня Большая Курша. Обитателей её зовут в окрестностях Куршей головастой и Литвой некрещёной. Смысл последнего прозвища затерялся в веках, но остался его живой памятник в виде стоящей в центре деревни дряхлой католической часовенки, внутри которой за стёклами виднеется страшная раскрашенная деревянная статуя, изображающая Христа со связанными руками, с терновым венцом на голове и окровавленным лицом».
Что касается последнего прозвища, то его как раз нетрудно объяснить. Курши – долгое время были язычниками, поэтому эпитет «некрещённые». Правда, наличие католической часовни в деревне показывает, что этот эпитет скорее всего употреблялся в смысле – не православные, или же часовня в деревне появилась позднее укоренившегося прозвища. Чтобы зваться куршами, пришлый народ должен был появиться в Мещёре не позднее XVII века, потому что окончательное слияние и исчезновение куршей в Прибалтике, как уже говорилось, происходило в XVII веке, но и не раньше конца XIV века, когда князь Ягайло и его подданные приняли католическую веру.
В связи с этим можно было предположить, что благодаря его сестре Евфросинии, жене князя Олега, появились курши на рязанской земле. С ней же должна была прибыть из Литвы какая-то свита, охрана. А позднее, когда в конце своей жизни Евфросиния удалилась в лесной монастырь, её земляки курши (для рязанцев – литовцы) покинули Переяславль-Рязанский, что зовётся теперь Рязанью, и обосновались поблизости от неё. Возможно и такое, что в лес они перебрались несколько раньше, спасаясь от ордынцев, не единожды сжигавших Переяславль-Рязанский дотла. Ведь и Олегу приходилось отсиживаться в Мещёре вместе с чадами и домочадцами.
Всё это предположения человека со стороны, думала я, но ведь должны и у самих куршей сохраниться предания. Очень хотелось мне если не разгадать тайну лесного народа, то хотя бы к ней прикоснуться.
Долго не удавалось организовать в Куршу экспедицию». «Туда невозможно добраться, кругом болота, лесные дороги доступны только лесовозам»,– говорили люди знающие. Другие, не менее знающие, объясняли, что добраться можно по узкоколейке, но микропоезд выходит из Тумы глубокой ночью. Наконец нашёлся человек, предоставивший «экспедиции» своего заслуженного голубого «Москвича». Экспедиция составилась из людей случайных: владелец и водитель «Москвича», инженер Борис Лобанов; поэтесса Любовь Ваганова, жаждущая новых впечатлений; мой шестнадцатилетний ещё более падкий, нежели она, на впечатления сын Константин, ну и я (от самооценки воздержусь). В такой компании началось моё первое путешествие в страну мещёрских куршей.

Путешествие первое, 1984 год

Примерно через полчаса езды от Рязани дорога пошла мещёрским лесом – корабельные, красноногие сосны, пышнокудрые, едва тронутые рыжиной берёзы – середина сентября.
Одна за другой оставались позади придорожные деревеньки. Пламенели в их палисадниках высоченные, вровень с окнами георгины. Вот и районный центр Клепики миновали, и железнодорожную станцию Туму, свернули к деревне Малахово.
Асфальт, указатели. Никакой затерянности здешних мест в лесах не чувствовалось, да и леса рядом с лиловой лентой шоссе не казалось непроходимыми.
Малахово, куда мы добрались часа через полтора, и от которого до Курши, как сказали нам, – пять-шесть километров, было безлюдно, лишь сновали по улице, как обычные дворняжки, прекрасные чистопородные гончие. К кому обратиться, чтобы спросить дорогу, в какое окно постучать? Да и не ко всякому окошку дотянешься – многие дома на подклетах, окна высоко. Крылечек в привычном понимании нет, то есть они не выступают наружу – лесенки в стены домов упрятаны – необычные дома. Правда, похожие постройки, только каменные, мне как раз случалось видеть в Клайпеде.
Наконец поравнялся с нами благообразный старик, обратились к нему,
– А вам какую Куршу, Первую или Вторую? – уточнил он.
К такому уточнению мы не были готовы – на карте Курша одна:
– Какая ближе?
– Ближе Вторая, а что вам надо в Курше?
Мы не очень понятно объясняем, но старик понимает. Оказалось, нам нужна Первая, но напрямую к ней не проехать – сломался мост. Придётся добираться через Куршу Вторую, в которой давно никто не живёт. Судьба этой деревни трагична – в начале августа 1936 года она полностью сгорела, в лесном пожаре погибло около двух тысяч человек.
– Мы вот с Николаем Ефимовичем уцелели только потому, что в колодец догадались залезть,– наш собеседник кивает на подошедшего мужчину. – А жители деревни пытались, как начался пожар, на поезде уехать, но не успели – поезд загорелся. Там в Курше Второй братское кладбище. Побывайте непременно.
– Куршами сейчас многие интересуются,– говорит Николай Ефимович,– откуда пришла, когда. Вот профессор московский всё лето жил в этом доме,– он показывает на дом напротив,– Ванюшечкин Василий Тарасович, так он диссертацию о куршах защитил. Что в ней, не знаю, но вроде поселились здесь курши при Екатерине II.
– Ну и кто же они всё-таки, эти курши? – спрашиваю я.
– Русские!– уверенно заявляет старик. – Русские и по языку, и по обычаям.
– Не скажи,– не соглашается Николай Ефимович,– обычаи как раз очень отличаются. Никогда деды наши, например, не занимались отхожим промыслом, бань не признавали, колодцев общих. Да и, помнишь, что сказали антропологи из Московского университета, ну, что делали нам обмеры, – очень сходны мы с теми прибалтийскими…
– Вы?
– Ну да – ведь мы здесь все курши, куршаки, и в Малахове, и в Ветчанах. Там писатель Куприн жил, в большом барском доме. Дома этого теперь нет, но место, где он стоял, приметное – там вётлы высокие.
Конечно мы поспешили в Ветчаны, тем более оттуда до Второй Курши, как уверили нас малаховские старожилы, было рукой подать.
Добрались до Ветчан без всяких приключений. Опять повстречали местных старожилов, на этот раз – женщин-куршанок. Говоря о своём историческом происхождении, они тоже упомянули какую-то царицу, согласились с нашей подсказкой «Екатерина II», но прибавили лесную тюрьму-крепость, в которой якобы пребывали их пращуры, по приказу этой царицы. Сказали, что присланы те были из-под Петербурга и не назывались тогда «куршами», а зваться так стали позднее по имени здешней реки Курши. Куприна ветчанки тоже не забыли и показали нам место, где была усадьба, в которой гостил писатель, рассказали, что строили её французы, а вот, кому принадлежала усадьба, не знали. Женщины возвращались в Ветчаны из леса с полными корзинками мелких лесных яблок. Мы спросили, почему в куршских селениях нет садов. «А зачем они? – удивились женщины.– В лесу же всё есть». Ходили они в как раз в окрестности Курши Второй и предупредили нас, что на машине нам туда не проехать: колдобины на дороге глубокие, и все полны воды. Но мы всё-таки рискнули – и сразу за околицей попали в первую лужу.
Насилу из неё выбрались: пришлось толкать, стоя чуть ли не по колено в воде, хорошо ещё она была тёплой. Двинулись дальше по лесной дороге. И вот она слева за могучими деревьями – Курша Вторая!
После пожара деревня возродилась и существовала ещё более сорока лет. И всё ещё крепки были на вид её стоявшие в два ряда дома, но никто больше в них не жил. И наступала теперь на обезлюдевшие избы росшая прежде на огородах малина. Кое-где она уже дерзко выглядывала из лишённых рам окон. А кладбище с братской могилой тех, кто погиб в пожаре 1936 года, не выглядело заброшенным: прям был огораживающий его штакетник, свежа белая краска на скромном без надписей обелиске.
Окрылённые успехом, мы направились к Курше Первой. Она находилось где-то рядом. На дороге это подтверждали коровьи метки. Дорога, правда, разветвлялась, но по одной из ветвей вдруг покатил на велосипеде мальчишка, подросток. «Эй, мальчик!» – хором окликнули мы его. Он не услышал, исчез, словно мираж. Поехали за ним и – увязли в песке. Только выбрались и едва не угодили в лужу. Объезжали её, лавируя между реликтовыми соснами, но уже по направлению к дому.

В Рязани я продолжила поиски литературы о рязанских куршах. Нашла статью известного краеведа А. Мансурова «К вопросу о древнем населении Мещёрского края», опубликованную ещё у 1897 году в Трудах Рязанской учёной архивной комиссии (ТРУАК), в ней в частности говорилось:
«Наиболее следов финского происхождения сохранила та часть уезда, где протекают речки Курша и Нарма… Вся местность слывёт под общим названием Курша, живут в ней куршане и поныне отличаются от более обрусевшего населения Тумской части уезда (Касимовского. – И.К.). Сохранилось предание, что в Курше жил князь их Меленя, отчего и селение называется Меленино, Княжино тож. Народ в Курше отличается от окрестного населения некоторыми особенностями костюма, например, девушки не носят ни сарафанов, ни платьев, а только две рубашки: одну нижнюю, длинную, которую и подпоясывают в 2-х местах, а другую короткую, ниже талии; только женщины надевают понёвы или поньки. Мужчины усердно занимаются хлебопашеством и работают в лесах, копают пеньки, жгут уголь, пилят дрова, живя по целым месяцам в малых землянках и т. под. Народ находится вообще не на высокой ступени развития. Грамотных почти нет. На две волости с населением до 10000 душ обоего пола, всего три школы (с десятками учеников) и то недавно основанные. Церквей тоже очень мало. <…> От большинства селений, разбросанных в лесной глуши, до приходского храма 10–12 и более вёрст
Во всей этой местности сами названия селений определяют их финское происхождение, иногда с другим названием, русским, например, Култуки или Кукареки, Ветчаны или Истюшино, Нарино или Асташево. <…>
На… речках близ селений искусственные запруды и несколько естественных озёр… Около этих озёр всегда старинные заповедные рощи… где, быть может, помещались их древние капища…».
Мансуров отметил, что в тех местах «самый говор народный отзывается новым акцентом» – курши цокают – и приводит ещё одну версию появления каких-то пришлых людей в Мещёре. На этот раз «собиратели земли Русской Иван III и Иван Грозный, сломив новгородскую вольницу, выселяли целыми тысячами тамошнее население на земли подмосковные». Но едва ли это были курши, потому что тут же Мансуров замечает: «высокое, стройное, красивое население Тумской части Касимовского уезда резко отличается от черноволосого приземистого, более слабого, населения хотя бы куршенского края…».
Таким образом, получается, что Мещёра в течение многих веков была местом ссылки, аналогом Сибири. Но курши как депортированный народ не упоминаются ни их потомками, ни исследователями.
Узнала я и ещё об одной версии: курши – коренной мещёрский народ. И это он далеко мигрировал на запад, к Балтийскому морю, а не наоборот. Но как бы то ни было: с запада ли на восток передвигались курши или с востока на запад, но связь их с литовцами прослеживается. Известный этнограф Наталья Иванова Лебедева отмечала: «На Курше выявляются ещё и литовские элементы в культуре: орнамент фартуков (на отдельных участках ткани браный шерстью); соха в своих пропорциях близка к литовским вариантам».
Однако литературы, где говорилось бы о куршах, куршаках, было очень мало. В том же 1984 году к ней прибавилась небольшая книга Владимира Панкова «Иду Мещёрой», где автор приводит ещё одну версию появления куршей в Мещере:
«В качестве погогста – небольшой деревни с церковью – Курша упоминается в 1620–1630 годах. Но люди здесь появились значительно раньше. Их приход в эти места связывают с войнами, которые вёл великий князь рязанский Олег с литовцами. Не без основания полагают, что куршаки – остатки той летописной литвы, что брали в полон рязанцы и выселили в глухие, отдалённые места.
Несколько веков вся Мещёра называла куршаков “литвой”, отделяя от себя, отмежёвываясь от этого странного низкорослого народца, сохранившего чуть ли не до наших дней седую старину: на подклеты поставленные высокие избы, в которых куршаки сидели словно птицы в скворечниках, волоковые оконца, обычай не мыться в бане “от пасхи до пасхи”, ярко-красные браные понёвы».
Упоминает автор и Куприна, первого литератора, заинтересовавшегося куршаками:
«Был он и в Курше. Позже в одном из рассказов писатель так нарисовал картину здешних мест: “Вокруг нас столетний бор, где водятся медведи и откуда среди белого дня голодные волки забегают в окрестные сёла таскать зазевавшихся собачонок. Местное население говорит непонятным для нас певучим, цокающим и гокающим языком и смотрит на нас исподлобья, пристально, угрюмо и бесцеремонно”.
И встретившееся нам местное население всё ещё так говорило, однако все были доброжелательны и охотно вступали в разговор, а в Ветчанах как безусловную достопримечательность показали нам место, где некогда располагалась усадьба, в которой жил Куприн. Перечитала я рассказ «Попрыгунья-стрекоза». В нём автор описал эту уксадьбу:
«Мы жили тогда в Рязанской губернии, в ста двадцати верстах от большого торгового села Тума. “Тума железная, а люди в ней каменные”,– так местные жители сами про себя говорили. Жилши мы тогда в старом, заброшенном имении, где в 1812 году был построен пленными французами огромный деревянный дом с колоннами и ими же был разбит громадный липовый парк в подражание Версалю».
Не только огромного деревянного дома с колоннами мы не увидели, но и липового парка, а то, что от него осталось, подражало не Версалю, а соседнему бору: кроме могучих лип, не менее могучие ели и осокори, трава по пояс. И всё-таки ветчане им гордились, даже не зная его истории.
А хозяин усадьбы был в своё время личностью весьма известной. Владел в этих краях 27 тысячами десятин, на которых рас полагались и принадлежали ему и Ветчаны, и Большая Курша. Звали его Пётр Михайлович Волконский и был он «самый близкий человек к государю, с малолетства при нём неотлучный, как охарактеризовал его современник обоих Ф.Ф. Вигель и добавил: «..этот князь, кажется, происходит от той отросли (Волконских. – И.К.), которая всё более размножается ныне и почти заселяет Рязанскую губернию». Не лишился он монаршего благоволения и после смерти своего венценосного друга. Видимо, Николай I оценил его бескорыстие и беспристрастность. Вигель писал, что Волконский «никого не хотел знать: ни друзей, ни родных; не только наград, прощения, помилования в случае вины никому из них не хотел выпрашивать». Когда был осуждён один из главных декабристов Сергей Григорьевич Волконский – родной брат его жены Софьи Григорьевны, Пётр Михайлович ничего не предпринял, чтобы облегчить его участь.
И непонятно, как, почему у этого сугубо столичного, великосветского человека возникло желание создать большую усадьбу с комфортабельным домом в самом центре Мещёры, среди болот, которые до сих пор указываются на карте. Зачем было там разбивать ландшафтный парк, когда в округе был лес да лес? Уж не со свои ли высокопоставленным другом Александром он собирался там коротать свой век – известно, что тот помышлял удалиться подальше от своих императорских дел, от своего окружения? Но умер Александр, и ненужной оказалась Петру Михайловичу эта похожая на Версаль усадьба. Однако долго ещё прислуга из местного куршацкого населения поддерживала в ней порядок в томительном и безнадёжном ожидании приезда хозяев. Как сложилась её судьба после смерти владельца, не ясно. Что касается Курши, то по сведениям, приведенным в книге «Россия. Полное географическое описание нашего отечества», внучка Петра Михайловича, княгиня Елизавета Григорьевна «променяла эту лесную дачу на казённые земли Борисоглебского у. Тамбовской губ.». Видимо, та же участь постигла и бывшую собственность князя в Ветчанах. Стала она казённой (потому-то и жил в ней лесничий Станислав Генрихович Нат – муж сестры Куприна) и пришла в полное запустение.

Перечитав всю имеющуюся в рязанских библиотеках литературу, где упоминаются мещёрские курши, я поняла, что новые открытия меня в тех лесных местах не ждут, и всё-таки мечтала побывать в описанной Куприным Курше, которую связывала с той, что зовётся Куршей Первой. Стала она для меня чем-то вроде Гриновского Зурбагана. Узнала, что туда от Тумы ночью отходит поезд узкоколейки, и он уж точно без всяких препятствий доставит до цели. Но кого будет доставлять? Наша маленькая экспедиция распалась. Потерял интерес к путешествиям владелец зелёного «Москвича». Уехала в Тулу на постоянное житьё поэтесса Любовь Ваганова, так и не написав ничего о нашем путешествии. Через восемь лет после него Любовь Степановна прислала мне свою книгу стихов «Венок маме», два из которых я связала с нашей поездкой, а потому и привожу их:

Стояла белая берёза,
качала кроной верховой,
а первые дожди, как слёзы,
висели в сини ветровой.
А у подножья, в полумраке,
наивно распушив иголки –
ну, как зелёные собаки! –
сидели маленькие ёлки.
Вот так же у людей… Спешат,
торопятся прожить на свете,
а под ногами мельтешат
народы будущего – дети.
Мы удивляемся порой:
когда же вырос под горой
могучий ельник? Что за сила!
Вся бела роща отступила…

Картинка поистине мещёрская, а сравнения, на мой взгляд, сомнительные: не заметила поэтесса, как сравнила «народы будущего» с «зелёными собаками», как подчеркнула агрессивность этих народов по отношению к предыдущему поколению фразой «Вся бела роща отступила». Но, возможно, она имела в виду конкретный случай – историю куршей.
Настроившись на аллегорию, можно принять за неё и второе стихотворение:

А леса-то, леса, в самом деле,
беспредельны, бессмертны на вид:
сто веков и в жару, и в метели
эта добрая стража стоит.
Охраняет речные извивы,
охраняет звериные сны.
Разных красок шумят переливы,
все тона и оттенки видны.
А внизу – затенённо, не резко
продолжаются жизни круги.
Бесшабашным и буйным подлеском
обновляется облик тайги.

Последняя строчка стихотворения радует – не исчезают бесследно тайга и всё, что в ней, а обновляюется.

Путешествие второе, 1989 год

Через пять лет мне всё-таки удалось собрать такую же по численности, как прежняя, маленькую экспедицию, чтобы воочию убедиться в мещёрском обновлении. В неё опять вошёл мой младший сын Константин, который к этому времени обзавёлся усами, едва не женился, но ещё не приносил романтику в жертву комфорту. Не испугало отсутствие комфорта при ночной езде по узкоколейке и Ирину, дочь моих приятелей, девушку, в общем-то, избалованную. Легко согласился отправиться в путь мой соавтор, известный рязанский краевед Сергей Васильевич Чугунов, с которым мы выпустили уже две краеведческие книжечки «Дом на Большой улице» и «Там, за стенами седыми…».
Из Рязани выехали последним идущим в этот день в сторону Тумы автобусом. Поезд узкоколейки выходил из Тумы глубокой ночью. Когда именно, мы не знали, но не волновались по этому поводу – до полуночи у нас в запасе было много времени. И, вообще, мы вели себя с беспечностью тех, так называемых туристов, какие ездят от города к городу на комфортабельных автобусах, не обременяют себя рюкзаками и палатками и ночуют в гостиницах.
Ночлег в гостинице и где бы то ни было, кроме ожидания ночного поезда на тумском вокзале, не входил в наши планы. Мы рассчитывали приехать в Куршу Первую на рассвете, побродить по её тихим улицам, воочию убедиться, как всё в ней изменилось со времён Куприна, как преобразила её цивилизация, превратила из деревни в благоустроенный посёлок лесозаготовителей. Так мы обозначили программу нашего путешествия. На самом же деле троих из нас подвиг на него рефлекс цели – достигнуть наконец этой влекущей и недосягаемой Курши. Сергей Васильевич, тоже в ней ещё не побывал, хотя объездил, обходил почти всю область. Курша и попадала в это «почти».
И, видимо, сравнивая мысленно свои былые путешествия с нынешним, он произнёс в Спас-Клепиках, указывая на один из домов:
– Как-то мне пришлось ночевать на вот этом крыльце.
Сергей Васильевич имел в виду то время, когда собирал материалы о рязанских памятниках архитектуры. По этим материалам потом были им в соавторстве с доктором искусствоведения Г.К. Вагнером написаны книги для серии «Дороги к прекрасному». Она выходила в Москве в издательстве «Искусство».
– Тогда,– продолжил он,– от Рязани, точнее от Шумаши, ходил по узкоколейке поезд с пассажирским вагоном. Теперь жители мещёрских деревень пересели на автобусы. Узкоколейка вернулась к первому своему назначению – обслуживать лесозаготовителей. Ведь примерно сто лет назад она был проложена, чтобы вывозить лес после большого пожара. История её небезинтересна. Следовало бы её написать.
Сергей Васильевич любил подбрасывать мне темы. Записывал их на крошечных листочках бумаги, снабжал лаконичными аннотациями и краткой библиографией. Таких листочков у меня накопилось множество. Но темы об узкоколейке среди них нет.
Пройдёт пятнадцать лет, и появится о ней книга «Мещёрская магистраль», написанная Артуром Берзиным и Вадимом Мироновым. Интересно, что они, не рязанцы, побывали в тех же Куршских местах, что и мы, почти в одно время с нами, но интересовались не людьми, а созданной для этих людей узкоколейной железной дорогой, тепловозами, вагонами, разным железнодорожным оборудованием.
На пути в Туму нам несколько раз довелось увидеть нагруженные брёвнами маленькие платформы и влекущий порожняк тоже маленький тепловоз. Узкоколейка продолжала жить.

В Туме мы долго и терпеливо утаптывали ногами время. Ходили взад вперёд по шоссе, Осматривали тамошний Троицкий собор, который, однако, по словам Сергея Васильевича, шедевром архитектурного искусства не являлся – неизвестный архитектор слишком увлёкся всякого рода внешними украшениями и, как говорится, переборщил. Сергей Васильевич рассказал о тумских умельцах – мастерах домовой деревянной резьбы. Некогда они славились на Руси. Один из них в конце XIX века работал даже в Китае, Австралии и на Филиппинах. Понятие «тумский мастер» стало нарицательным – определяло высшую степень мастерства.
В завершение своего рассказа Сергей Васильевич наизусть процитировал Куприна:
– «Я стал понимать, как велико, обильно и многообразно это удивительное государство – Рязанская губерния, и как оно безмерно».
В 1995 году вышла книга Г.К. Вагнера и С.В. Чугунова «Окраинными землями рязанскими», где приведена и эта цитата, и часть прочитанной нам на ходу Сергеем Васильевичем лекции.
Ближе к полуночи на шоссе появились новые группы гуляющих, в основном подростков. Они то встречались нам, то обгоняли нас. Вели же себя не в пример своим сверстникам в городе прилично: не орали, не сквернословили. Когда в очередной раз мы поравнялись с одной из групп, меня по имени и отчеству окликнул девичий голос.
– Вот это популярность! – съехидничал Константин.
Оказалось, что отделившаяся от подростков девочка – наша с ним общая знакомая, Алёна, дочь моей приятельницы. О том, что Алёна гостит у дедушки в Туме, я знала, но не ожидала её увидеть, тем более поздним вечером. От её мамы мне стало известно, что можно добраться до Курши поездом и спланировать поездку так, что в общей сложности займёт она меньше суток, так как, кроме ночного, есть и дневной поезд, который и доставит нас в Туму на обратном пути, и мы успеем к рязанскому автобусу. Этот маршрут моей приятельницей не раз опробовался. Бывая в Туме, она ездила в сторону Курши за ягодами. «Здесь изобилие ягод и грибов,– отмечал в своей книге и В.Панков, – За какой-нибудь час можно без особых усилий набрать трёхлитровую банку черники. Она в этих болотистых местах родится особенно крупной».
Но сезон черники миновал, грибной ещё не наступил, так что попутчиков мы на вокзале не обнаружили. Вокзал был пуст. Билетная касса закрыта. Ожидая объявления посадки, мы чуть не опоздали на поезд. Вышли на перрон ко времени отправления. Маленький состав стоял на путях и был тёмен. Но мы всё-таки направились к нему, чтобы узнать, пойдёт ли он. Спросить было не у кого. Неуверенно поднялись в тамбур – и поезд тут же тронулся, тёмный, в кромешную тьму.
Тьма встретила нас и в вагоне. И я вдруг с ужасом почувствовала, что она обитаема и населяющие её невидимые существа враждебны нам. Они не издавали ни звука. Но были, были! Не ягодники, не грибники. Кто же?
Я с детства боюсь темноты, именно потому, что она может таить некую опасность. Но с темнотой и её безусловной заполненностью какими-то существами столкнулась впервые. И не было возможности отступить, и оставалось только делать вид, что всё в полном порядке – мы одни в вагоне.
Фонарика я не взяла, мои попутчики, наверное, тоже. На ощупь присели на скамейки у дверей, деревянные, как в электричке, но рассчитанные на двоих. Завели в полголоса разговор. Я старалась не подать вида, что мне не по себе, никак не обнаружить своего страха и желания установить, кто же, кроме нас, находится в вагоне. Глаза привыкли к темноте и стали кое-что различать. Пока мы выезжали за пределы станции, в вагон проникал свет станционных огней, но сидящих фигур увидеть мне не удалось.
Поезд между тем шёл и шёл. И уже дважды останавливался, но за окнами ничего не было видно, луна не появлялась. Поняли, мы, что вторглись в мир спящего леса, только после того, как справа и слева стали хлестать ветками по окнам потревоженные, недовольные этим вторжением деревья. Забеспокоились и мы: как бы не пропустить нашу остановку. И в ответ на наше беспокойство кто-то произнёс: «Сейчас будет Курша. Выходите!» Я обрадовалась – темноту заполняли люди, а не какие-то сущности…
Поезд остановился. Мы сошли с него, словно нырнули в глубину незнакомого пруда. Вокзальный домик неярко светился где-то впереди, у тепловоза, а то и дальше, и к нему вдоль состава бежал кто-то с фонарём, хрипло повторяя: «Курша! Курша!», и сразу растворился в темноте, как только поезд двинулся дальше.
– Пойдёмте. Мне тоже на вокзал,– сказала возникшая вдруг из мрака женщина. И мы послушно побрели за ней на светящийся впереди огонёк. Этот огонёк оказался обычной электрической лампочкой над вокзальными дверями. Сам же вокзал представлял собой деревянную постройку без всяких архитектурных излишеств. В просторном очень светлом зале никого не было.
– Вы значит, тоже нездешняя? – завёл Сергей Васильевич разговор с нашей случайной спутницей.
– Здешняя. А домой не пошла потому, что ходить тут ночью опасно, – ответила женщина, устраиваясь на деревянном диванчике.
– И какие же здесь опасности? – недоверчиво спросил Сергей Васильевич.
– Разные,– уклонилась от конкретного ответа женщина, и мне захотелось запереть дверь. – А вас что в наши края привело? – в свою очередь поинтересовалась она.
Я поспешила вступить в разговор и объяснила её цель нашей поездки.
– Так настоящих, урождённых, куршаков здесь давно нет,– безапелляционно заявила женщина. – Живёт в посёлке народ всё приезжий. Давно, правда, живёт, годов с 30-х. Вот и считают эти люди, их дети и уже внуки себя куршаками, по названию посёлка. Одно название его теперь только и осталось, да и то изменилось. Раньше ведь это была Курша Первая, а теперь просто Курша...
– Но изначально-то поселение так и называлось,– не согласился с женщиной Сергей Васильевич. – Как Курша оно упоминается в начале XVII века, и Куприн писал…
– Да не об этой Курше он писал, и не она в старинных документах упоминается! – женщина вскочила с диванчика. Сергей Васильевич тоже встал со своего места. Завязался оживлённый разговор. У меня не осталось сомнений – мы с Сергеем Васильевичем заблуждались: ни Первая, ни Вторая Курши не были преемниками Большой Курши, описанной Куприным. От той литературной теперь едва ли что-нибудь уцелело в лесных дебрях. Женщина заговорила об известной уже мне трагической судьбе Курши Второй, и я отважилась выйти из нашей «засады».
Рассвет всё ещё не наступил, хотя по времени и был самый уже рассветный час. Однако лучи святившейся над дверью лампочки разредили темноту у крыльца, и я спустилась с него.
Вдохнула смолистый воздух таинственной ночной Курши, прислушалась, надеясь уловить какие-нибудь лесные звуки.
Чёрная полоска близкого леса отсекала светлеющее небо от погружённого всё ещё во мрак посёлка. И только этот лес мне представлялся сосредоточием опасностей: волки, рыси, непредсказуемые в своей свирепости кабаны.
И вдруг в зарослях кустарника, шагах в пяти от меня, кто-то громко и смачно зачавкал. Так громко и мощно мог чавкать, наверное, когда-то динозавр. Я в страхе прижалась к дощатой стене дома, заслонила грудь сумочкой. Надо было неслышно для какой-то хищной твари пробраться к крыльцу, но от свирепого чавканья у меня подкосились ноги…
– Мама, ты где? – тревожно позвал сын.
Он стоял на крыльце в ярком свете лампочки. Под ней и над ним мирно кружились обычные ночные бабочки и привычная безымянная мошкара.
– Ты слышишь, тут кто-то чавкает? – спросила я, освободившись от оцепенения и направляясь к крыльцу. А чавканье прекратилось.
– Чавкает, не чавкает – идём в дом. Незнакомка такого страху нагнала… Говорит: здесь ночью не только никто по посёлку не ходит – носа из дома не показывает. Да, она сказала ещё, что дневного поезда сегодня не будет. Настроение у наших компаньонов опустилось. Придётся нам примерно через час возвращаться. Второй бессонной ночи не выдержат ни старики, ни дети.
Если бы только бессонной ночи, подумала я, но к ней волне может присоединиться и голодный день. Едва ли здесь есть магазин. Бутербродов хватит лишь на один присест, не лучше и с водой.
Мы обсуждали нашу нерадостную ситуацию на крыльце. С него теперь были видны очертания стоящих платформ, гружённых брёвнами, гора деревянных обрезков, какое-то строение, которое можно было принять за лесопилку.
Из зала вышла женщина
– Ну я пошла домой,– сказала она нам, хотя это и так было ясно. – А вам советую возвращаться. Ничего интересного вы тут и днём не увидите: типичный посёлок лесозаготовителей, и кругом болото. Поезд скоро будет. Он уже вышел с Головановой Дачи.
И, спустившись с крыльца, она решительно и широко зашагала к платформам, в сторону чёрного леса, хотя россыпь поселковых домов различалась правее. Были они, действительно, все какие-то одинаковые, стандартные, совсем не такие, как в Малахове, Иванкове или Култуках.
Нам ничего не оставалось, как возвращаться. «Отрицательный результат – тоже результат», как говаривал участник нашей первой экспедиции, ведущий инженер Лобанов.
Вскоре из утреннего тумана появился поезд.
Мы поднялись в тот же вагон, в каком приехали. Он оказался полон спящих пассажиров. Каждый занимал по две, в разных рядах, маленькие скамейки, перебросив ноги через проход. Не вагон, а ночлежка на колёсах, да и весь состав спальный. Наше вторжение никого не потревожило: предутренний сон сладок и крепок. Скамейки, которые мы прежде занимали, пустовали, словно дожидались нас.
В Рязани я попыталась в ГАРО найти подтверждение сведениям, случайно полученным от куршской незнакомки В числе документов лесопильных заводов значились и документы Куршинского «(с. Курша, Рязанского уезда)», и относились они к 1923–1925 годам. Более ранних сведений не оказалось.
Можно было прекратить наши куршские вояжи, но им суждено было продолжиться.

Ещё четыре путешествия, 1990–1992 годы

В год первого фестиваля воздушных шаров в Рязани я познакомилась с Мариной Сидоренко. Она сопровождала московскую журналистку, которая приходила ко мне как к краеведу поговорить о легендарном рязанском воздухоплавателе Крякутном. То ли тогда же, то ли позднее я завела речь о мещёрских куршах. Так или иначе, наше знакомство с Мариной на первом её визите не закончилось. Фестиваль прошёл, а Марина загорелась желанием снимать телефильм о рязанской Курше. Она в это время работала на рязанском телевидении и училась режиссуре в институте культуры. В прошлом у неё было высшее образование, полученное в Рязанском радио-институте. Как многие инженеры, люди способные, тяготеющие к искусству, она увлеклась театром и кино и реализовывала своё увлечение на областном телевидении.
Пришлось мне с Мариной пройти прежними куршскими путями.

Опять я и Константин в 1990 году побывали в куршских деревнях. Опять рассчитывали услышать там местные предания, надеялись увидеть у старых куршанок знаменитый фартук, описанный Лебедевой, но и не мечтали взглянуть на упомянутую ею соху – кто же теперь сохой пашет. Сохи мы не увидели, но и фартуков нам никто не показал. Одежда на куршанках была массового пошива, из магазина. Вопросы о преданиях вызвали у бойких деревенских женщин раздражение. Их интересовали и заботили проблемы настоящего. Например, почему привозят в деревню хлеб только раз в неделю, и его, случается, на всех не хватает. Времена, когда хлеб там жители пекли сами, ушли в невозвратное прошлое.
В Ветчанах нас встретили более радушно. На этот раз мы услышали, что была когда-то в деревне католическая часовня, на её месте теперь похожая на неё пожарная каланча. И будто бы об этой часовне писал Куприн, именно в ней, а не в Большой Курше, находилась «раскрашенная деревянная статуя, изображающая Христа со связанными руками, с терновым венком на голове и с окровавленным лицом». А статую якобы делали по заказу в Китае. Нас уверили, что мы можем её увидеть в тумском соборе.
Побывали мы и в Курше Второй. Попали туда в просвет между затянувшимися дождями. Дома всё ещё держались, хотя со всех сторон подступали к ним молодые берёзки. Дорогой же между ними полностью завладели кипрей и колокольчики.
«На дальней станции сойду. Трава по пояс»,– поётся в одной из популярных песен. В ней «трава по пояс» олицетворяет нетронутую прекрасную самобытность природы, восторг человека перед этой самобытностью. На лугах, ещё не кошенных, так и есть. А в покинутой деревне прелестные колокольчики, которым не нужно остерегаться косы, вызывают совсем иные эмоции. И врастающие в землю дома с пустыми глазницами окон, с какой-то утварью на крышах, до которых рукой можно теперь дотянуться, – горестное зрелище. Наш оператор Володя Филатов взял себе на память с одной из крыш старинный паровой утюг, разогревающийся углями. Но вряд ли эту редкость Володя повёз в Канаду, куда вскоре перебрался.
Едва нашли мы в зарослях братское кладбище. В Ветчанах нам сказали, что некому теперь за ним ухаживать: далеко разъехались жители бывшей деревни.

На следующий год мы с Мариной, изрядно увеличив состав нашей экспедиции, отправились в Куршу Первую. Отказались от поездки на поезде, хотя и точно знали теперь, что из Тумы по выходным он выходит днём. Опрометчиво предпочли ему «Рафик», надеясь, что летняя сушь давно расправилась с лужами на лесных дорогах. Но благополучно миновав Ветчаны, на въезде в лес мы застряли в огромной луже, для какой и засушливое лето оказалось не по чём… Застряли, и не было надежды, что удастся её форсировать. Раздались трезвые голоса, предлагавшие, если всё-таки удастся выбраться, повернуть назад и поехать, как все люди, на поезде. Однако выбрались, и, конечно, не повернули, и вскоре прочно увязли в песке. Песок оказался уже под «Рафиком», будто развёрзлось накатанное дорожное полотно. Всё повторилось, как семь лет назад, когда мы с Константином впервые оказались в этих местах. Так же нещадно палило солнце. Звенели кузнечики, и пряно пахла какая-то трава, напоминающая своим ароматом реликтовый качим, что растёт на песке Балтийского побережья. Так же, как и тогда, за нашими усилиями наблюдал лось – его совершенно свежие следы остались на дороге. Рядом с лосиными опять были коровьи метки, только теперь мы им не обрадовались и не рассчитывали на помощь пастуха: уже знали, что коровы в этих местах ходят сами по себе и стадной жизнью пренебрегают.
Вдруг на лесной дороге появилась женщина, явно городская. Мы совсем упустили из вида, что у лужи, которую героически и успешно форсировали, скучал чей-то «Жигулёнок». Оказалось, женщина приехала из Рязани, чтобы посетить братское кладбище в Курше Второй. Сказала, что деревню уже поглотил лес. Поговорили вновь о лесной трагедии. Со дня её исполнилось пятьдесят пять лет. Записали рассказ бывшей куршанки. Марина, ставшая после отъезда Володи и телеоператором, сняла её.
И тут, на наше счастье, подоспели какие-то грузовые попутки, вытащили «Рафик» и по-дружески повлекли нас в сторону Курши Первой, но сами заезжать в неё не стали.
Жители посёлка очень удивились, как это удалось нам пробраться «не с той стороны». Они сказали, что есть ещё одна лесная дорога, более проходимая, а по этой давно никто не ездит и не ходит.
При ближайшем дневном рассмотрении Курша, не раз страдавшая от лесных пожаров, действительно, оказалась построенной из домов в стиле типовой поселковой архитектуры. Отличало же её от подобных лесных рабочих посёлков обилие рукотворных водоёмов, характерное для Куршских деревень, хотя, как выяснилось позднее, обитатели её не были природными куршаками. Один из водоёмов расположился возле станции. Именно с его стороны раздавалось напугавшее меня два года назад чавканье, и теперь я спросила у гостеприимно встретивших нас немолодых поселковых женщин, что бы оно значило.
– Так это, наверное, карась жировал,– ответила одна из них, а другая спросила:
– В той стороне, откуда вы приехали, за Куршей Второй, не видали ли венков на деревьях?
– Венков? – удивилась я, подумав, что женщина имеет в виду те венки, какими принято стало недавно отмечать дорожные трагедии. – Разве там бывают аварии?
– Значит, ушли,– вместо ответа обратилась она к своей соседке, и та согласно кивнула.
Возле нас собралась довольно большая группа старожилов. Они были рады вниманию к себе и с охотой позировали и отвечали на вопросы. У одного из домов организовали даже в нашу честь пикник. Пожилые мужчины принялись ловить в пруду для нас рыбу, хотя мы от неё и отказывались.
Дневная Курша совсем не походила на виденную нами с Константином двумя годами раньше ночную – никакой таинственности, ничего вселяющего страх. Спросила, правда ли, что ночью ходить по посёлку опасно.
– Да мы и не ходим,– ответила бойкая старушка. – Куда нам, старухам, ходить. А молодёжь в выходные наедет, так сама кого хочешь, испугает. А вот в лес стараемся стайками ходить.
В посёлке чувствовалось оживление летнего выходного дня: приехали отпускники, детвора на каникулы к бабушкам. У самого большого пруда на весь окрестный лес звучала современная музыка. Поезд привёз ещё гостей. Мы их здорово опередили и уже успели попробовать вкусного молока от вольных Куршских коров, которые, если верить журналисту Владимиру Панкову, иной раз прогуливаются аж до Кириц, это километров 80 по прямой.
Увы, никаких преданий, связанных с появлением в этих местах куршей, мы не узнали. Самым ярким воспоминанием у старожилов и здесь оказалась трагедия 1936 года. Старинной одежды тоже не увидели, но нам не отказали: принесли ситцевую юбку, что были модны в конце 50-х годов ХХ века.
Права была женщина, в наше первое посещение Курши коротавшая с нами на вокзале ночь: лишь название посёлка хранило здесь память о лесном народе. Но посёлок приходил в явный упадок. Уже не было в нём школы, не стало лесопильного завода, обитаемы были теперь только двенадцать домов, и жили в них пенсионеры...
Наши новые гостеприимные знакомые, когда мы собрались уезжать, указали нам новую дорогу, любезно предложили проводить до ближайшего поворота. Но, постеснявшись утруждать пожилых женщин, мы отказались. Видимо, пропустили этот нужный поворот и – угодили в очередную лужу – озерцо посреди дороги, барахтались в ней часа два.
Смеркалось, а возле лужи были не только лосиные и кабаньи следы – медведь к ней наведывался.
Интересно, что, бывая много раз в Мещёре и то и дело замечая следы различных диких животных, я так никогда и не встретила там даже безобидных белку или зайца. То ли дело на родине балтийских куршей. В ухоженном и людном лесу на Куршской косе совсем не редкость была увидеть лосей или чинно шагающую поблизости от асфальтированной дорожки, ведущей к пляжу, серьёзную кабаниху с выводком полосатых кабанят. А однажды лось выскочил в парке Паланги из-за вполне цивилизованного кустарника – едва успела отпрянуть, вернее, не успела сделать рокового шага.
Но и следы медведя очень впечатляют, тем более, когда лес вокруг мрачный. А он был не просто мрачный, а, что называется, дремучий и стоял по обе стороны дороги в воде. Умершие от непереносимой топи деревья падали через осушительную канаву, достигали поникшими головами уже не неба – придорожного песка. Они-то и сослужили нам последнюю службу, сталв гатью. Мы выбрались.
Ехали Мещёрой в сумерках.
Из леса вырвались внезапно. За ним только-только кончался день. На ферме в Бусаеве доили обычных смиренных коров. Новый путь оказался короче, но проходил вдали от куршацких поселений.
За Клепиками шоссе вновь обступил лес, могучий и в вечерний час особенно неприступный, ревниво охранявший тайны.

В том же году мы с Мариной попытались найти место, где некогда располагалась Курша Большая, но не нашли. Осенняя распутица отрезала все лесные дороги. Зато увидели в Троицком храме Тумы «Христа в темнице». Деревянная скульптура оказалась не «страшной», а прекрасной и не «раскрашенной», а блестяще-коричневой. И мы, не разбирающиеся в материалах, решили, что скульптура сделана из дорогого иноземного дерева, тем более, ветчане говорили, что её привезли из Китая. Но, скорее всего, это их вымысел.
Я думаю, что «Христос в темнице» делался каким-то талантливым местным мастером действительно по заказу и специально для тумской церкви. Она, как полагали Г.К. Вагнер и С.В. Чугунов, «строилась, вероятно, всем сельским миром Тумы, для которого архитектурным критерием было “богатство”». Не пожалел «сельский мир» денег, конечно, и на её убранство. Церковь была построена до указа Синода, запрещающего помещать в храмах скульптурные изображения, и задолго до того, как Куприн побывал в здешних местах. И, если он видел эту скульптуру, то не мог не признать, что она произведение высокохудожественное. Ну а та, описанная им и находившаяся в часовне, была или другая или преобразилась до неузнаваемости благодаря его творческому воображению.

Весной следующего, то есть 1992 года, мы с Мариной, наконец, достигли таинственной Большой Курши, точнее, того, что от неё осталось, но всё-таки осталось через век после того, как о ней писал Куприн.
Помог нам до неё добраться молодой поэт Игорь Евсин. Через год у него вышел маленький сборник стихов «Лесовик», на обложке которого очень узнаваемая фотография части мещёрского леса, где мне довелось побродить. И название, и фото на обложке для Игоря неслучайны: он родом из тех мест. «Моя дороженька пролегла через речку Куршу и мещёрские леса»,– написал он в предисловии к сборнику, а на подаренном мне экземпляре сборника – «от куршака». Сборник открывает очень, на мой взгляд, симпатичное, образно точное и отвечающее сути книги стихотворение «В лесу»:

Здесь кроны зыбкие нависли,
качаясь, держат высоту.
Они во мне разбудят мысли
и укачают суету.

Сюда иду, когда бывает
с душой в разладе разум мой.
Хвоинка, падая, сшивает
просвет небес с тропой земной.

И связь природную почуя,
послушна сердцу голова,
и мыслить чувствами хочу я,
как мыслят музыкой слова.

Сам Игорь не смог нас проводить, но попросил об этом своего отца, Василия Степановича, постоянного жителя Мещёры, настоящего куршака и по внешнему виду соответствующего описанию Мансурова, то есть человека невысокого, коренастого и чернявого. Игорь же тогда, хоть и черняв был тоже, но высок и сухощав, в общем, «Лось», как определяется лирического герой одного из его стихотворений.
Благодаря Евсину-старшему мы без всяких дорожных проблем очутились на огромной пустоши, что прежде была Большой Куршей. Оказалась она километрах в двух от Иванкова, где жил наш провожатый. Увидели заросли одичавшей, но цветущей сирени, древние вётлы, постаменты дорогих памятников, некогда стоявших на церковном погосте, уцелевшие фрагменты ограды и фундамента церкви. По всему этому можно было судить, что в «удалённой от шоссейных и почтовых дорог» Большой Курше жило, тем не менее, богатое духовенство. А оно не могло быть богатым в бедном приходе. Куршаки-старожилы вспоминали о Большой Курше как о зажиточном торговом селе, куда приезжали даже купцы из Китая. Славилось будто бы оно и своими искусными ремесленниками, особенно кузнецами. Наверное, это они ковали элементы церковной ограды, что оказались неподвластны времени.
В общем, воспоминания старожилов, не объяснив загадки куршацкого народа, подбросили нам новую: как добирались торговые гости до удалённого от всяческих дорог села, что их влекло в мещёрской глуши?
Оценив нашу заинтересованность, Василий Степанович вызвался показать нам старое кладбище Большой Курши, на котором, по его словам, сохранилась древняя часовня. Мы с энтузиазмом согласились.
Кладбище всё поросло деревьями, имевшими весьма почтенный возраст, и выглядело рощей. А, может быть, оно и было когда-то рощей – священной.
В открытой часовне мы увидели массу старинных вышитых полотенец. Ещё в прошлом году, по словам нашего любезного проводника, были в ней и деревянные скульптуры то ли древних мещёрских богов, то ли православных святых, но их украли.
Значит, украшают эти раритеты теперь чьё-то богатое новомодное жилище, возможно, где-то далеко-далеко от Мещёры «Что имеем – не храним, потеряем – плачем».
Наверное, это кладбище имел в виду Игорь Евсин, когда писал:

Забытое кладбище. Боже,
как чувствую в этой глуши,
что я пережил много больше
того, что на свете прожил,
что прошлого мне не поправить,
что вечно зовёт эта глушь,
что мать наших душ – это память,
а кладбище – родина душ.

Этой поездкой завершился сбор материалов для телефильма «Лесная тайна». Телефильм Марина защитила в качестве своей дипломной работы в Рязанском филиале института культуры. Показывали его по областному телевидению и на заседании рязанского популярного клуба ОЛИМП (общество любителей изобразительного искусства, музыки, поэзии), отправился он в качестве подарка в Клайпеду, в тамошний краеведческий музей.
О наших поездках я написала несколько статей, которые в разное время публиковались в рязанской областной прессе и в газетах «Советская Клайпеда» и «Клайпеда».
Время между тем шло… И многое менялось, многое зарастало травой забвения.
В 2009 году проездом через Туму в Касимов я с друзьями побывала в Троицком храме и не обнаружила там того скульптурного изображения «Христа в темнице», что мы видели с Мариной. На станции выяснилось, что поезда по узкоколейке до Курши больше не ходят, желающих туда наведаться отправляют на дрезине, но в посёлке будто бы уже никто не живёт…
А поразивший меня вопрос о венках на деревьях мне случайно удалось выяснить. В одном толстом и давно зарекомендовавшем себя как издание солидное журнале прочитала статью о мещёрских, в том числе и Куршских, поверьях. Речь в ней шла о так называемых жильцах лесов и болот (нежити), которым люди до сих пор носят в лес требы. Кроме поверий в леших, лесовиков, существуют якобы ещё поверья в жилиц болот, те в отличие от русалок не имеют хвостов. Часами якобы сидят они на деревьях, плетут венки, сушат на ветвях длинные зелёные волосы, расчёсывают их тонкими охочими до щекотки пальцами. С деревьев они высматривают зазевавшихся мужчин. Прыгают на них рысями, щекочут их до смерти. В русалью неделю болотные девы особенно глумливы, опасны и для людей и для зверья. Сохатых к деревьям привязывают на съедение комарам, медведей в топи сталкивают. А что с людьми делают, кто же скажет – ни один повстречавший их назад не возвращался. И всё-таки как предупреждение людям, типа «Стой! Высокое напряжение!», болотные девы вывешивают на деревья венки. Вот эти-то венки и имели в виду старые жительницы Курши, когда спрашивали нас.
Статью я законспектировала как один из материалов о куршаках. Но, если «рукописи не горят», то в отличие от них записи исчезают сами по себе бесследно без всяких катаклизмов. Так что сослаться на автора статьи я теперь не могу. Но верю, что подобное предание о болотных девах ещё существует в Мещёре, как и много, много других. А потому надо снаряжать туда новые экспедиции за преданиями и сказками. 

И. Красногорская

 

 
Куршский залив. Репродукция фотооткрытки, 1977 год

 
Рязанские куршанки. Фото С. Чугунова, 1957 год

 

 
Жительницы Курши-I

 
Один из прудов в Курше-I

 

 
У бывшей лесопилки

 

Вольные куршацкие коровы

 
Мещёрский "экспресс"

 
За околицей всё лес да лес

Фото К. Ситникова