на главную карта сайта e-mail Издатель Ситников

Ирина Красногорская. По урусовским следам Анны Буниной

В начале июня прекрасным, солнечным и тёплым, утром мы преодолевали последние километры неблизкого пути от Рязани до села Урусова Липецкой области. Мы – это краеведы и литераторы Эдуард Петрович Кавун, Валерий Иванович Яковлев, я, Ирина Константиновна Красногорская и наш, оставшийся для меня безымянным шофёр, владелец какой-то иномарки (я в них не разбираюсь). Произнесённое мною однако определение «шофёр» его покоробило, и он повторил это слово с обиженно-отрицающей интонацией. Нашу поездку он, видимо, не одобрял, а последние пять или шесть километров пути заставили его явно страдать: это была весьма сомнительная просёлочная дорога, рассчитанная на сельхозтехнику и какие-нибудь вездеходы, отнюдь не на иномарки. Так уж повелось, что межобластное пограничье содержится областями в чёрном теле. Ухоженные дороги обрываются где-то километра за два-три до границы, а дальше через поля или пустоши начинается то, что называется «там, где кончается асфальт». Вот там-то машина едва не угодила правыми колёсами в глубокую расщелину, когда сползала в какой-то не указанный на карте овраг. Впрочем, дорога тоже не была указана. Мы узнали о ней от встретившегося нам автолюбителя, которого, как позднее выяснилось, неправильно поняли.
Но, как бы то ни было, налюбовавшись летней зеленью и праздничным цветением сурепки, известного нам с детства сорняка, какой нынче стал хозяином многих полей, мы прибыли часа через три пути в село Урусово.
По преданию, село названо так ордынцами, обосновавшимися в этих местах и оставившими коренному населению, урусам, как они называли русских, лишь одно поселение, которое и стало именоваться Урусово.
Но не топонимика подвигла нас побывать здесь. Некогда село входило в состав Рязанской губернии, и связаны с ним были люди, которые в краеведческой литературе значатся «гордостью земли Рязанской». В частности это широко известный учёный, исследователь Тянь-Шаня Пётр Петрович Семёнов-Тян-Шанский и порядком теперь уже подзабытая, а в своё время знаменитая поэтесса Анна Петровна Бунина, которой Семёнов-Тян-Шанский приходился внучатым племянником. Вот из-за Анны Буниной мы и предприняли путешествие, зная, что родилась и похоронена она в Урусове. Хотели узнать какие-нибудь местные предания о ней, почувствовать ту природную атмосферу (небо, река Ранова, холмы, перелески), которая немало способствовала тому, что ещё подростком Анна начала писать стихи.
Урусово встретило нас красочным разнообразием и обилием ирисов у придорожного магазина. Аборигены показали дорогу к музею-усадьбе П.П. Семёнова-Тян-Шанского. Но нам нужно было возвращаться, чтобы попасть в него, и наш начальник экспедиции Эдуард Петрович принял волевое решение двигаться вперёд, к виднеющейся церкви. У меня это решение не вызвало даже внутреннего протеста: предполагала, что именно у церкви, на погосте, была похоронена поэтесса. Ехать далеко не пришлось. Остановились на дороге, в тупике, между церковью в оковах строительных лесов и длинным нелепым зданием за ажурной чугунной оградой. С фасада здания взывала надпись «Добро пожаловать». Поддавшись призыву, мои спутники отправились за ограду. Я, как обычно, замешкалась, а их уже приветствовала вышедшая из здания женщина.
Оказалось, мы у самой цели! В этом доме 7 января 1774 года родилась Анна Бунина. Правда, тогда дом выглядел иначе. Недавняя реконструкция соединила его с флигелями, но центральная часть нынешнего здания – это как раз прежний дом отца Анны, Петра Максимовича. Расскажу немного о нём и его близких.
Пётр Максимович Бунин был богатым помещиком. Его имение Урусово считалось одним из красивейших и благоустроенных в губернии. Имел шестерых детей: сыновей и дочерей поровну. Сёстры, Варвара и Мария, были значительно старше Анны. Мария многие годы опекала сестру. Дети лишились матери, когда Анне было всего четырнадцать месяцев. Воспитывали девочек тётки, жившие неподалёку.
В относительной близости от Урусова, но в Тульской губернии, в селе Мишенском находилось имение двоюродного брата Петра Максимовича, Афанасия Ивановича, вошедшего в историю не своей служебной деятельностью, хотя он и служил в Туле, а мезальянсом, точнее последствием его. В зрелые годы он полюбил привезенную ему в подарок пленную турчанку Сальху. От их связи родился мальчик – будущий знаменитый поэт Василий Жуковский.
Анне в это время было девять лет, и её воспитанием уже занималась старшая сестра, однако обе продолжали жить у одной из тётушек, Усовой. Возможно, поэтому Мария поздно, двадцати семи лет, в 1789 году вышла замуж за отставного секунд-майора Николая Петровича Семёнова. Он «двадцать лет нюхал порох,– пишет Валерий Яковлев в очерке «Белый флигель»,– (никто из предков его столько не отдал армии), под суворовскими знамёнами участвовал в 37-ми сражениях и, благополучно вернувшись к родным пенатам, завёл знакомство с семейством Буниных…». А потом и посватался к Марии. «За невестой выделено было приданое,– сообщает Яковлев,– тысяча десятин земли и сто душ крестьянских. Деревня, где поселилась молодая чета, располагалась через реку от Урусова, на правом берегу Рановы, вдоль Рязанского тракта, называемого в народе – Рязанкой. Имя это перешло и на деревню».
Анна стала жить у Семёновых. Супруги поощряли увлечение девочки литературой, возили в Москву к старшему её брату Василию, в доме которого собирались видные литераторы. В Москву позднее она, вероятно, ездила и из Рязани, где в конце века Семёновы построили на Большой улице прекрасный дом. Историки архитектуры полагают, что строился он по проекту знаменитого зодчего Матвея Фёдоровича Казакова. И строился, конечно, не для того, чтобы украшать новую улицу, пустуя, – предполагаю, что Семёновы жили в нём зимой, как это тогда было принято у помещиков. Покойный ныне рязанский краевед Сергей Васильевич Чугунов обнаружил в ГАРО документ, свидетельствующий о том, что Мария Петровна Семёнова в 1808 году продала дом рязанскому дворянству за 14500 рублей.
К этому времени Анна уже обосновалась в Петербурге и опубликовала первый сборник стихов «Неопытная муза». Ей было 28 лет, когда она решилась устроить свою личную жизнь, оторваться от Семёновых, от деревни. Она отправилась в Петербург (в сопровождении зятя, который повёз туда на учёбу сына), чтобы восполнить своё образование и заняться серьёзно и литературным творчеством. За короткое время она достигла желаемого. Изучила французский, немецкий и английский языки и зарекомендовала себя настолько квалифицированной переводчицей, что для императрицы Елизаветы Алексеевны «перевела на русский язык, как пишет Д. Мордовцев, нравоучительные и философические “Беседы” Блера». Что касается поэтического творчества, то она вошла в круг столичных литературных знаменитостей. Н.М. Карамзин как-то заметил: «Не одна женщина не писала у нас так сильно, как Бунина». Один из современников назвал её «российской Сафо» и это определение за ней утвердилось. Д. Мордовцев в очерке «Российская Сафо» пишет, что «имя её из литературных и светских кружков перешло во дворец, где она нашла покровителя в императоре Александре Павловиче. Государь… охотно поощрял дарования Буниной, награждал её, отличал своим особенным вниманием между другими русскими женщинами, лично ему известными. Бунина была принята во дворе.
Такое же покровительство оказывала девушке-писательнице и государыня Елизавета Алексеевна».
Увы, увы! В расцвете творческих планов и возможностей, в ореоле славы Анну Бунину подкосила болезнь – рак груди. Тщетно испробовав даже за границей, где она прожила два года, с 1815 пор1817 год, существовавшие тогда способы лечения этого недуга, она решила вернуться в родные края, вспомнив, что в родном доме и стены помогают. Только уже не было у неё этого родного дома. Умер отец. Она получила и истратила на своё образование причитающуюся ей долю наследства. Покинул имение зять, Николай Петрович Семёнов, которого она очень ценила и в письме-завещании назвала «нежнейшим своим отцом, действующей пружиной её спасения». Приютил Анну Петровну в Денисовке, поблизости от Рязанки, один из двоюродных племянников, (по другим сведениям, двоюродный брат) Дмитрий Максимович Бунин. Племянников, родных и двоюродных, была у неё куча. Только у Марии – пятеро сыновей – Пётр, Николай, Михаил, Василий, Александр. По крайней мере, трое из них были близки Анне Петровне не только родством, но и общими литературными интересами.
Старший Пётр служил в Измайловском полку, участвовал в Бородинском сражении и был награждён за храбрость золотой шпагой, но, в основном, вошёл в историю как отец Семёнова-Тян-Шанского. Не без влияния тётки он увлекался литературой и в годы своей петербургской юности благодаря протекции поэтессы был вхож в дома тогдашних литературных светил.
Николай известен как один из первых директоров Рязанской мужской гимназии. О нём в своих воспоминаниях тепло отзывался Яков Полонский, которого директор отмечал как начинающего поэта и представил его Василию Жуковскому, когда тот, сопровождая наследника престола, будущего императора Александра II, побывал в Рязани. Позднее Николай сделался губернатором в Вятке, и чиновником особых поручений при нём оказался будущий известный писатель Салтыков-Щедрин.
Василий учился в Царскосельском лицее и окончил его тремя годами позже Пушкина, с которым был хорошо знаком. Надо полагать, что и на него деятельность тётки оказала влияние: он стал цензором.
Но как раз этих племянников не было рядом, когда Анна Петровна вернулась в родные края со слабой надеждой на исцеление. Однако двое, Пётр и Николай, тоже испытали притяжение Рязанской земли ещё при жизни тётушки. Выйдя в отставку в 1821 году, вернулся в Урусово Пётр, построил в там каменную церковь. За два года до смерти Анны Петровны начал директорствовать в гимназии Николай. Гимназия уже размещалась в том доме, который принадлежал когда-то его родителям и где, возможно, он родился. Теоретически Анна Петровна могла бы его навестить в Рязани. Несмотря на болезнь, причинявшую страшные муки, она из Денисовки в 1826 году ездила в Липецк на лечение минеральными водами, в следующие два лета с этой же целью побывала на Кавказе. «Она… переезжала с места на место,– писал Александр Чехов в своём очерке «Биография Буниной,– проживая то в ряжской деревне у двоюродного брата,Д.М. Бунина, то в Усмани у брата П.П. Бунина, то в Скопине у зятя своего Семёнова». И всюду за ней неотрывно следовала болезнь.
Анна Петровна и умерла 4 декабря 1829 года. А похоронена она была в Урусове.
Вот вкратце те сведения, которыми я располагала перед нашей экспедицией. Но, помимо них были ещё у меня и чувства, эмоции. Я прониклась большим уважением к этой талантливой и волевой женщине, жившей в очень далёком от моего времени, даже восторгаюсь ею. Она отстояла свою самостоятельность, своё желание заниматься любимым делом, когда женская деятельность, словно тюремным забором, ограничивалась семейным кругом. «Когда бы жизнь семейным кругом я ограничить захотел…», но это – хотеть или не хотеть – мог позволить себе мужчина, женщина обязана была пребывать в этом кругу, а потому многочисленные родственницы Анны учили её женским рукоделиям и тому, как вести хозяйство, управлять служанками. Анна была ровесницей Пушкинской Лариной-матери, типичной сельской дворянки-помещицы, и ей была уготована такая же, как у той, жизнь. Вспомним, как Пушкин описывает всегдашние занятия той:
Она езжала по работам,
Солила на зиму грибы,
Вела расходы, брила лбы.
Ходила в баню по субботам,
Служанок била осердясь…
…………………………………….
И обновила наконец
На вате шлафор и чепец.

Каким же сильным надо было обладать характером, чтобы противостоять убеждённым в незыблемости традиции родственникам, переломить её и в результате оказаться в одной творческой обойме со знаменитыми литераторами-мужчинами, Державиным, Дмитриевым, Шишковым. Последний, известный в то время литератор и государственный деятель, очень доброжелательно относившийся к Буниной, тем не менее, написал в её альбоме: «Всего похвальнее в женщине кротость, в мужчине – справедливость». Анна не оставила эту запись без ответа: «Кротость в женщине бывает двоякая: одна есть драгоценнейший её монист, другая – бесславие. Стихотворец охотнее осыпает похвалами женщину-писательницу, нежели своего товарища, ибо он привык о себе думать, что знает больше, чем она. Он готов расточать ей похвалы, самые даже неумеренные. Мадригалы нравятся женщинам легкомысленным. Та, которая привыкла рассуждать, желает только, чтобы с нею достойно обходились».
Мне досадно, что так мало теперь литературы о Буниной. Её деятельность на поприще культуры как будто бы заслонилась достижениями внучатого племянника, так удачно совместившего свои географические исследования с колониальной политикой, проводимой тогда государством.
Заинтриговали меня строки в письме Анны Петровны к Д.М. Бунину: «Оставляю тебе мои записки. Они вовсе не приносят мне особенной чести: не хочу стяжать уважения, которого недостойна. <…> Сии тайные записки откроют вам, почему поступки мои не всегда были сообразны между собою, и один другому часто противуречили».
Очутившись чудесным образом перед домом, где родилась поэтесса, надеясь до этого в лучшем случае увидеть его фундамент, я предположила, что чудеса будут продолжаться. – вдруг да приоткроется какая-нибудь тайна Буниной, обнаружатся неизвестные мне сведения о ней. Тем более радушно встретившая нас, словно долгожданных гостей, Нина Ивановна Шелуханова, завуч разместившейся в здании средней школы, вознамерилась сразу же повести нас в некую имеющую отношение к Буниной комнату, сказала, что покажет могилу поэтессы и лично проведёт экскурсию по музею, так как является его сотрудником.
Однако комната оказалась закрыта. Нина Ивановна отправилась искать ключ, а нам рекомендовала подняться на второй этаж и посмотреть там стенд. Поднялись мы по весьма своеобразной лестнице, но деревянной, стало быть, современной постройки, и очутились в большом квадратном холле, куда выходило несколько закрытых дверей, должно быть, классов. На стенде перечислялись фамилии известных деятелей науки и культуры, связанных с Чаплыгинским районом, в который теперь входит Урусово. Не успела я их переписать, как пришла Нина Ивановна, без ключа, но с директором школы Дмитрием Николаевичем Лихолетовым. (В школе 29 учеников и 17 учителей.) Дмитрий Николаевич тоже любезно начал беседовать с нами. От него мы узнали историю нынешней могилы Буниной.
Похоронена поэтесса, действительно, была на церковном погосте. Он начинался сразу через дорогу от усадебного дома и виден был из хозяйского кабинета. А хозяином после продажи имения сделался один из князей Кропоткиных. На него печальный пейзаж с памятником поэтессе производил настолько тягостное впечатление, что он повелел прах перезахоронить. Могила оказалась у дороги на подъезде к усадьбе со стороны села. Во время Октябрьской революции памятник разрушили. Могила сровнялась с землёй и затерялась. Когда революционные бури утихли, выяснилось, что уцелел постамент памятника и хранится он в липецком музее. Сравнительно недавно его вернули в Урусово, где решили восстановить могилу. Теперь она скорее условная, нежели истинная. (Прямо, как это случилось в Рязани с перезахоронением праха Якова Полонского: по утверждению нескольких авторитетных краеведов, праха в могиле поэта на территории рязанского кремля нет.) Разговор о Буниной этими сведениями и ограничился. Опять её затмил знаменитый внучатый племянник. Среди событий из его жизни новым для меня оказался лишь эпизод перестройки дома в Рязанке, теперь там музей.
Некогда двухэтажный этот дом стал изобиловать клопами, облюбовавшими первый этаж, где обитала прислуга. Вывести отвратительных насекомых не удавалось, а они, того и гляди, заняли бы и второй этаж, господский. Хозяин принял решение…
– Неужели сжечь дом? – предположила я.
– Нет,– сказал Дмитрий Николаевич,– разобрать его и уничтожить только первый этаж, второй же, сохранив, поставить на новый фундамент. Дом после такой перестройки стал одноэтажным, с мезонином. Прислугу переселили во флигель, поодаль от господского дома.
«Наверное, как раз на втором этаже этого клоповника до 1802 года жила Анна Бунина,– подумала я,– значит, музей хранит незримые следы её пребывания – надо скорее туда ехать». Но «скорее» не вышло: у Нины Ивановны были дела в школе, правда, она уделила ещё немного времени мне, чтобы показать могилу Буниной.
На могиле, окружённой четырьмя молодыми рябинами и чугунной оградой, возвышался постамент. Подобный я видела на других захоронениях состоятельных людей XIX века. Это часть, видимо, типового надгробия, состоявшего из каменных куба, цилиндра и креста. В Моршанске на старинном кладбище я видела такой памятник. На могиле же Буниной кто-то из её почитателей установил скромный деревянный крест, который не гармонирует с постаментом, а вместе они создают даже какой-то горестный диссонанс.
Подумала я, что следовало бы липецкой областной или чаплыгинской районной администрации озаботиться и восстановить памятник в былом виде. А уж, если им самим это не по силам, привлечь рязанцев. Рязанцы до сих пор считают Бунину «своею». Её имя присутствует во всех литературных справочниках, выходивших в Рязани.
Рязанская земля не изобилует яркими литературными именами, тем более женскими, хотя литературная почва и богата, взращён, взлелеян на ней лишь один экзот – Сергей Есенин. Местные краеведы пытаются взрастить рядом с ним Якова Полонского, особ женского пола, занимающихся литературой, никто и в расчёт не принимает, считая их творчество дамским рукоделием. Но к Буниной применить это определение никак нельзя. По нашим нынешним меркам, поэзия её, конечно, архаична. Но архаична она для читателей XXI века и у Державина, и у Жуковского, и даже у юного Пушкина, который похвалился: «Старик Державин нас заметил и, в гроб сходя, благословил». Произведения же Буниной, по словам Д. Мордовцева, «делали имя этой женщины почти таким же в своё время почётным, как имя Державина». Примерно так рассуждала я, перейдя от мемориала поэтессы к церкви и прогуливаясь близ неё в ожидании моих спутников. В отличие от них внутрь я попасть не могла из-за церковных ограничений, поскольку была в брюках.
Коротая время, я попыталась посмотреть на открывавшийся мне пейзаж, если не глазами самой Буниной, то какой-нибудь её гостьи, то есть из XIX века. Таким же, в редких, не сулящих дождя облачках, могло быть тогда небо. Так же ярко могли зеленеть холмы, кое-где тронутые более тёмной зеленью деревьев, которые собирались на них группами, да так и не стали ещё лесом. Могла куковать в них кукушка. Всё здесь могло быть так 186 лет назад, в последние годы жизни Буниной, даже церковь, построенная в 1825 году. И вдруг, как бы в ответ на этот мой вывод, раздался разбойничий посвист – поле моего зрения стремительно перерезало длинное, вёрткое тело. Электричка! Зелёная электричка вернула меня из прошлого в настоящее, где архитектурные памятники постепенно утрачивают свою историческую и эстетическую ценность. Вот и урусовская церковь восстанавливается уже только как культовое сооружение на скудные средства прихожан, по мере того, как собирается некая сумма, достаточная для продолжения работ.
Удивительно, как удалось при этом открыть всего лишь двенадцать лет назад в Рязанке музей-усадьбу П.П. Семёнова-Тян-Шанского. Усадебный, Семёновский, дом выглядит отлично, словно и не коснулись его революционные бури, – устоял, когда во многих усадьбах полыхали господские дома.
– В каком году он был построен? – воскликнула я, приняв его за старожила, за тот самый дом, что некогда лишился первого этажа.
– В 1830 году,– ответила Нина Ивановна, начавшая экскурсию.
Если так, то перестраивал дом племянник Буниной, Пётр Николаевич, уже после смерти тётки, значит, это он такими решительными мерами боролся с клопами, но всё-таки не по принципу: «весь мир насилья мы разрушим до основанья». Но сохраняя часть здания, видимо, он это жилище считал временным, так как в книге А. Алданова-Семёнова «Семёнов-Тян-Шанский» я прочитала, что Пётр Николаевич говорил сыну: «Построим новый дом на берегу реки, и будет он похож на рыцарский французский замок». Этим мечтам не суждено было осуществиться: вскоре Пётр Семёнович умер от тифа.
Итак, Семёновский дом существует, вроде и былая его планировка восстановлена: два ряда параллельно идущих анфилад, упирающихся в зал с выходом на большую террасу. С неё открывается вид на цветники уникального даже теперь сада. «Когда-то дед Семёнова,– пишет Алданов-Семёнов,– разбивал сад на французский манер, отец же перестроил на английский лад». Теперь же он представляет собой парк-дендрарий: Семёнов-Тян-Шанский принялся в саду коллекционировать редкие в нашем краю деревья. На коротком пути от входа в усадьбу до дома я увидела несколько экзотов, знакомых мне по парку-дендрарию С.Н. Худекова в селе Ерлино Кораблинского района, например, лжетсугу. А Валерий Иванович на балконе мезонина, которого достигла крона маньчжурского орехового дерева в завязях плодов, нашёл прошлогодний орех, очень похожий на орех грецкий. В Ерлинском парке мне подобные не попадались.
Разгуливать по парку, взращённому поколениями Семёновых, у нас не было времени. Экскурсия же по дому, любезно и обстоятельно проведённая Ниной Ивановной, показала, что Бунину в Липецком краю не забыли. В музее ей посвящена отдельная комната. Там висит её большой портрет – копия с известного портрета, работы художника Александра Варнека, – стоят антикварные диванчик и ломберный стол (якобы мебель её времени), а в одной из комнат, имитирующей домашнюю библиотеку, господствует огромный книжный шкаф из дома Буниных. К нему мне хотелось обратиться со словами Гаева из Чеховского «Вишнёвого сада»: «Дорогой, многоуважаемый шкаф! Приветствую твоё существование, которое вот уже больше ста лет было направлено к светлым идеалам добра и справедливости…».
Увы, сведений о жизни Анны Буниной посещение музея мне не прибавило. Но напоследок я удостоилась чести посидеть на её диванчике – что дорогого стоит. А потому дала я в Семёновском доме себе слово продолжить, по крайней мере, сбор материалов о поэтессе, а там время покажет, как их использовать.
Ирина Красногорская

 

 
Краеведы и писатели И. Красногорская и В. Яковлев у дома, где родилась Анна Бунина

 

 
Церковь в селе Урусово, построенная П.Н. Семёновым

 

 
Могила Анны Буниной в с. Урусово

 

 
Постамент памятника на могиле Анны Буниной

 

 
Усадебный дом в д. Рязанка, построенный П.Н. Семёновым

 

 
Терраса усадебного дома

 

 
Вид на усадебный парк Семёновых

 

 
Книжный шкаф из усадебного дома Буниных

 

 
Диван и копия портрета Анны Буниной

 

Фото Эдуарда Кавуна