на главную карта сайта e-mail Издатель Ситников

Мещёрский отшельник. Ирина Красногорская
Мещёрский отшельник. Ирина Красногорская

Имея детей, внуков и правнуков, он живёт сейчас один в мещёрской придорожной деревеньке, недалеко от леса. У него большой старинный дом, который он называет крестьянским. Но что-то мне не приходилось прежде видеть в Мещёре таких больших крестьянских домов, да ещё с верандой-балконом во всю торцевую его часть. Купленный нынешним хозяином в начале 80-х годов прошлого века, дом этот, вероятно, некогда принадлежал или очень состоятельному крестьянину, кулаку, или купцу. Но в том и другом случае – человеку осторожному, не спускающему глаз со своей худобы: прямо напротив высокого с резными колонками крыльца примостился такой же старый, как и дом, видимо, его ровесник, хлев. Кто-то из юных потомков хозяина решил украсить обветшавшее, потемневшее от долгой жизни строение и посадил на его низкую крышу большого, величиной с новорожденного младенца, купидона. 
Купидон на крыше хлева! Где ещё можно увидеть такое! Едва ли в это украшательство был заложен некий символический смысл. Но человеку, знакомому с трудовой биографией хозяина, вроде меня, он может прийти в голову…
Сам хозяин же, поселившись в «крестьянском» доме, стал украшать его подворье на свой лад: посадил вокруг дома деревья, приблизив, таким образом, отступивший было от усадьбы лес. И результатами этого труда теперь пользуются не только он сам и многочисленные его гости, но также исконные обитатели леса – грибы. Так что хозяину за подберёзовиками и свинушками не нужно отлучаться со двора, да и не стоит человеку в 91 год от роду бродить с лукошком даже по ближнему, начинающемуся в конце подворья, лесу.
Мы нарушили одиночество хозяина погожим утром ранней мещёрской ещё даже не золотой осени. О ней, пожалуй, свидетельствовали только сборщики поздних лесных ягод, брусники и клюквы, выстроившиеся со своим привлекательным товаром вдоль шоссе, пронизывающего рязанскую Мещёру.
«Кто ходит в гости по утрам, тот поступает мудро». Мы не были для хозяина незваными, но из нас четверых только я была прежде с ним знакома. «Прежде» – это лет тридцать назад, когда он жил в Рязани и невозможно было представить его, эстета, деревенским жителем.
Но вот уже более четверти века он ведёт деревенский образ жизни. В этой жизни был период, довольно продолжительный, когда и хлев не пустовал – ютился в нём поросёнок, а в сарайчике рядом обитали козы. Однако, думаю, для жителей деревеньки их сосед-новосёл так и не стал своим, тем более не из неё он родом, хотя корни у него мещёрские. «Меня здесь одно время звали “старик с собакой”, а теперь зовут “художником”», – сказал он.
И то и другое определение – только малая, очень малая, крохотная часть сущности этого мещёрского отшельника, Степана Михайловича Степашкина. Он известный искусствовед, член Союза художников РСФСР, заслуженный работник культуры РСФСР, бывший, с 1958 по 1987 год, директор Рязанского художественного музея. При нём и во многом благодаря ему музей из тесного кремлёвского здания переместился в прекрасный старинный особняк, памятник архитектуры конца XVIII – начала XIX века. Вот что вспоминает об этом брат Степана Михайловича Александр Михайлович в очерке «Мэр, интересующийся искусством», вошедшем в книгу «Надежда Чумакова»:
«В кремле художественный музей занимал очень маленькую площадь. В его залах была страшная теснота. Большинство картин находилось в запаснике, а там было ещё теснее. У музейщиков появилась мысль, а потом забота переместиться в старинный особняк Рюмина на улице Свободы. Но в нём помещалось много разных контор, чуть ли не семнадцать. Степан стал “пробивать” вопрос об их выселении. Начал с управления культуры, побывал в облисполкоме, обкоме партии, дошёл до Министерства культуры. Всем надоел настырностью, и все отписки замыкались на Чумаковой (председателе Рязанского горисполкома. – И.К.). Ей он тоже надоел. Так довёл её, что она ему прямо сказала: “Ты доходишься до того, что мы тебя снимем с работы”. А в ответ услышала: “Я работу себе найду и с большей зарплатой – буду лекции читать по искусству. А вы поймите: не о себе хлопочу – о привлечении горожан к искусству. Я думаю о престиже Рязани!”
В общем, этот довод подействовал, и Надежда Николаевна стала активно помогать Степану Михайловичу, очень активно. <…>
Газета “Советская Россия” писала об этой эпопее, хваля Степана, в статье “И в поле воин”».
В этом воспоминании нет братского преувеличения, тем более оно приводится как эпизод, положительно характеризующий деятельность Чумаковой. Такого же мнения и художник-педагог А.Н. Бабий: « В 1980 году музей переселился в роскошное здание – памятник архитектуры конца XVIII – начала XIX века. И в этом случае Степану Михайловичу Степашкину принадлежит основная заслуга».
Немалая заслуга его и в том, что был восстановлен после пожара дом гравёра И.П. Пожалостина и в нём разместился филиал художественного музея. В статье Елены Кореневой «В гостях у Пожалостина» («Рязанские ведомости» от 15.06.2012) приводится такое свидетельство нынешнего директора Рязанского художественного музея М.А. Котовой: «Когда я пришла работать в музей в 1981 году, на месте современного дома-музея в Солотче было пепелище и ставился вопрос о том, что дом надо восстанавливать. Процесс этот был очень сложным. Надо было доказать, что дом – это памятник истории и культуры, а затем строительство по сохранившимся фотографиям и сведениям. И тогда директор художественного музея Степан Михайлович Степашкин привлёк к делу Александру Фёдоровну Перепёлкину…».
Она перед тем, до выхода на пенсию, была начальником управления культуры Рязанского областного Совета народных депутатов и обладала большим административным опытом. Степан Михайлович предложил ей возглавить работы по восстановлению дома Пожалостина.
А разных повседневных дел у него тогда было не счесть! Вера Ивановна Чернышова – председатель Совета Рязанского отделения ВООПИиК, когда как-то зашла речь о Степане Михайловиче, сказала, что в бытность свою сотрудником краеведческого музея не раз советовалась с ним, да и не только она одна. Как только возникала в работе какая-то трудно разрешимая проблема, кто-нибудь из музейщиков говорил: «Надо Степана Михайловича пригласить…» Он приходил и, действительно, помогал.
Мне тоже пришлось однажды воспользоваться его консультацией. Собралась писать очерк о живописце Василии Корнюшине и засомневалась, правильно ли оцениваю его творчество. Обратилась к Степану Михайловичу, чтобы разрешил сомнение. «Ну что вы! – удивился он. – Василий Корнюшин, пожалуй, самый самобытный живописец Рязанской организации Союза художников, с ярко выраженными индивидуальными чертами творчества. По своему мироощущению это художник истинно русский, удивительно рязанский. Примерно через месяц вы сможете увидеть его лучшие произведения у нас в музее на выставке трёх ведущих художников Рязани. Вот тогда всё встанет на свои места…». Выставка работ живописца Василия Корнюшина, графика Владислава Шестакова и скульптора Антонины Усаченко открылась в середине апреля 1987 года и пользовалась большим успехом у зрителей. К тому времени у рязанцев определился вкус к художественным выставкам. А возник он, на мой взгляд, семью годами раньше во время Пятой художественной зональной выставки Центральной России, которая проходила в новом здании музея. «…Выставка работала три месяца, и в течение всего этого периода народ стоял в очередях. …Она была признана лучшей из всех зональных выставок России»,– вспоминал художник Владимир Иванов в интервью «Успех не приходит сам по себе». И к ней, конечно, Степашкин приложил руку. А между ними была, кажется, в 1986 году, грандиозная
выставка произведений заслуженного художника РСФСР, лауреата Государственной премии СССР Виктора Иванова.
И зная о достижениях директора музея не по статьям авторитетных авторов, а непосредственно по его деятельности, я очень удивилась, когда в том же 1987 году он оставил работу. Мало того – оставил город, перебрался с женою на постоянное жительство в лесную деревню. И так поступил урбанист и по профессии и по своему виду в то время, как из деревни люди всё ещё «бежали» в город.
Замелькали годы, а в них – культурные события, различные мероприятия, и ни на одном из них я не встретилась со Степаном Михайловичем. Говорили, что он безвыездно живёт в деревне. Кое-какие сведения о нём, правда, иногда доходили до меня. Встретилось упоминание о нём в названном выше очерке его брата, когда я редактировала книгу.
И вдруг этот мещёрский «отшельник» позвонил мне из своего лесного далёка. Оказалось, он услышал по областному радио передачу Александра Маросанова, в которой я рассказывала о местах в нашей области, связанных с жизнью там или посещением их знаменитой поэтессой начала XIX века Анной Буниной, русской Сафо, как называли её современники. Степан Михайлович заинтересовался этими сведениями, поскольку был знаком с внучкой внучатого племянника Буниной (П.П. Семёнова-Тян-Шанского) художницей Верой Дмитриевной Болдыревой. Она не преминула ему сообщить о своём родстве с поэтессой. Кстати, и известный писатель Иван Бунин в своих воспоминаниях с гордостью упоминал, что к его роду принадлежала Анна Бунина. Недавно мне стало известно, что его бабушка была родной её племянницей.
Я с удовольствием побеседовала с человеком, который, как теперь говорится, «был в теме», и напросилась к нему в гости. Во-первых, чтобы подробнее расспросить о Болдыревой, во-вторых, узнать, что же держит такого интеллектуала столько лет в далёкой от города деревне, да ещё в одиночестве.
Странное дело, я бы никогда не решилась на такую бесцеремонность, если бы Степан Михайлович жил в городе. А вот посещать малознакомых «отшельников» не церемонюсь. С Эдуардом Петровичем мы побывали у Виктора Ивановича Иванова, который тоже живёт один-одинёшенек в селе Исады, правда, на зиму перебирается в Москву.
В общем, получив согласие на визит, мы отправились.
Прежде в очерках о своих поездках в Мещёру я писала: «Дорога шла лесом…». Теперь же с сожалением констатирую: лес отступил от неё. Оголились лишённые лесного обрамления придорожные деревушки. И несмотря на то, что дома в них стали куда наряднее, нежели были раньше, утратили, на глаз, своей былой привлекательности. Восстановленные после пожаров, которые загорались, вероятно, в них, по недосмотру самих жителей, а не грибников-ягодников горожан, они теперь напоминают стайки инкубаторных цыплят.
Деревенька, в которой живёт Степан Михайлович, ещё сохранила свою индивидуальность: большие пожары её миновали. Но это заслуга скорее пожарных. Дом по соседству с сараем Степана Михайловича сгорел дотла, загорелась и крыша сарая. Но и без современных коттеджей деревня выглядит цивилизованно, дома даже имеют номера, так что мы сразу нашли нужный дом.
Хозяин встретил нас у калитки. Его сопровождала небольшая кошка, лесной, как у тетёрки, расцветки, потёрлась о каждого из нас, выражая приязнь и гостеприимство. «Соскучилась по людям, живя с отшельником»,– решила я.
Степан Михайлович повёл нас посмотреть его усадьбу. Она меня сразу поразила меня признаками пребывания в ней большой семьи. По траве, по дорожке разбросаны были игрушки ребёнка или нескольких детей дошкольного возраста, висели качели для малыша и новомодный качающийся диван, стояла дачная мебель, отнюдь не для индивидуального пользования, вдобавок на самых задворках возводился большой дом.
Степан Михайлович объяснил, что дом строит дочь и что по выходным постоянно бывают у него, кроме неё, его внуки и правнуки.
Старый дом тоже хранил следы частого пребывания в нём родственников хозяина, навещавших его не на час-другой. Были в нём опять детские игрушки и детская кроватка и так называемые спальные места. Увидев всё это, я пришла к выводу, что отшельничество, одиночество у Степана Михайловича вахтовое – от выходных до выходных. Но пять дней одному ведь тоже надо как-то перетерпеть, особенно осенью и предзимьем, с их ранней и длинной теменью. Даже окружённые слугами помещики в это время впадали в уныние, и масса свидетельств тому в литературе.
С дошкольного возраста запомнилось мне стихотворение, заставившее меня, совсем маленькую девчонку сопереживать его лирическому герою. Названия и автора стихотворения я не знаю. Но тогда уже решила, что написал его мужчина, которому было непереносимо тоскливо одному, и он хотел избавиться от тоски, как делал это в детстве, когда ему бывало скучно. Чтобы избавиться от осенней хандры, я и теперь проговариваю его про себя, наверное, не точно:
В окно мне шепчут ели
Осенний хмурый сказ.
Как скучно, в самом деле,
Налью ка воды в таз.

Игрушечное море
Устрою я в тазу,
В волнах увижу вскоре
Сапфир и бирюзу.

Пускай по глади зыбкой
Мой лебедь восковой
Скользит в соседстве с рыбкой,
Багряно-золотой.

О тоске одиночества сразу речь не зашла. В застольной беседе (хозяин угостил нас обильным завтраком) мои спутники взяли инициативу в свои руки. Им был интересен сам Степан Михайлович, а не его былые знакомства с потомками Семёнова-Тян-Шанского, поэтому они принялись его спрашивать, как он тут хозяйствовал, какую живность держал, перешли к биографии. Услыхав, что он юношей участвовал в Сталинградской битве, наш водитель наивно воскликнул, то ли спрашивая, то ли утверждая: «Страшно было!» – «Страшно? Да я мечтал, чтобы меня скорее убили…».
Обошлось. Повезло вновь: он оказался среди тех счастливчиков, кто благополучно форсировал Днепр. А это тоже была одна из опаснейших операций, унёсших много жизней. Демобилизовался в 1946 году в Польше. Армейские перетасовки привели его в 1-ю Польскую армию, которая, кстати, была сформирована тремя годами раньше в нашей области, в Сельцах Рыбновского района. Возвратился домой, в мещёрскую деревню. А там послевоенная жизнь ещё не успела наладиться: были голод и разруха. Какое-то время плотничал, потом отец настоял, чтобы он ехал в Рязань поступать в художественное училище.
О дальнейшей жизни Степана Михайловича вопросов не последовало, вот тогда-то и коснулись они его нынешнего затворничества.
Он заявил, что одиночеством не тяготится, по городской жизни не скучает. Тоскует же по жене, с которой прожил душа в душу до её кончины. В память о ней даже книгу написал, и показал рукописный фолиант, иллюстрированный фотографиями.
«А как же темень предзимья? Как же “В окно мне шепчут ели...”? Не игрушечным же морем будет Степан Михайлович избавляться от осенней хандры»,– подумала я и невольно посмотрела в окно. Елей не было – росли берёзы. Значит, не шептать, а стучать в непогоду по крыше, об окна будут их голые ветки, что ещё хуже. Пока же они только начали ронять листья, закрывая пожухлую траву красивым лимонного цвета покрывалом. На нём уже цвели нарядные предвестники осени – мухоморы.
«Я продолжаю писать,– сказал Степан Михайлович, будто прочитав мои мысли,– и мне не скучно одному. Даже вон сундук под свои писания отвёл. – Он вынул из большого старинного сундука районную газету и протянул мне: – Вот, прочитайте!»
В газете был его небольшой рассказ-быль о первой любви автора, пришедшей к нему, русскому воину, в Польше, к польской девушке, о любви, обречённой тогда на неминуемый скорый конец.
Показать заполняющие сундук рукописи Степан Михайлович не захотел и публиковать их не собирается – пишет для себя и своих близких.
Что ж, литературное творчество – и верный компаньон, и даже лекарь. Причём компаньон ревнивый, заставляющий человека пишущего искать уединения, потому и живут некоторые писатели в удалённых от большого города деревеньках. Однако, думаю, это до поры до времени: иначе с какой радости устраивал бы поэт «игрушечное море» да ещё «в тазу».
Мы уезжали ярким и по-летнему тёплым днём. Хозяин и его пушистая компаньонка вышли прожать нас за калитку. Хвостатая особа прекрасно выполняет свои компанейские обязанности: неотступно, но не навязчиво следует за хозяином, то ли не давая ему почувствовать одиночества, то ли пытаясь избавиться от своего, кошачьего.
Вскоре после нашего возвращения к родным пенатам в программе «Культурная революция» прошла дискуссия «Одиночество – счастье». Что ж, видимо, как кому, а мне – так не дай бог такого счастья.

Ирина Красногорская

 

 

 

 

 

 

Фото Э. Кавуна